Я была раздавлена, нижняя челюсть дрожала, зуб на зуб не попадал. Какие еще у них есть фотографии?
Представитель окружного прокурора. Я сейчас покажу вам снимок под номером шестнадцать. Скажите, узнаёте ли вы, что на нем изображено?
Шанель. Да.
Представитель окружного прокурора. И что вы… Что это?
Шанель. Моя голова и волосы.
Представитель окружного прокурора. Вы что-нибудь помните о своем состоянии в тот момент?
Шанель. Нет. Я не знала, что меня фотографировали.
Представитель окружного прокурора. Вы видели эти снимки раньше?
Шанель. Нет.
Представитель окружного прокурора. Чтобы присяжные увидели эти фотографии, Шанель, я снова покажу их.
Прежде чем я успела что-то сказать, она развернулась и пошла к проектору, направленному на экран, растянутый на стене слева. Я уставилась прямо перед собой, на свою семью, стараясь предупредить их взглядом: не смотрите туда, смотрите на меня. Но их глаза следовали за Алале, головы двигались в унисон, словно под гипнозом стука ее каблуков. «Это снимок номер пятнадцать. Это вы на нем, Шанель?» Я повернулась влево — там была моя голова, приклеенная к доске коричневая планета, заполняющая весь зал.
Я видела, как мать прикрыла рот рукой. Мне хотелось шепотом позвать ее в микрофон, но тогда все бы услышали. Я посмотрела по сторонам — весь зал глазел на снимки. Глаза снова наполнились слезами, в голове пульсировало: «Кто-нибудь, прикройте ей глаза, прошу». Мне хотелось крикнуть матери: «Это не я, я настоящая вот здесь, сижу прямо перед тобой». Я щелкала пальцами, сгибала ноги, заключенная в ловушку места свидетеля, неспособная остановить происходящее.
Представитель окружного прокурора. Это вы на снимке, Шанель?
Шанель. Да.
Когда она повернулась ко мне, мой гнев испарился, слезы высохли. Я сидела в каком-то странном печальном отчуждении. Адвокат защиты мог даже кричать на меня, я и звука не издала бы. Брок мог выплеснуть мне в лицо воду, я не пошевелилась бы. Я только думала, что могла бы защитить свою семью, попытаться скрыть то, что произошло. Но я не справилась. Вот все, чем я была для присутствующих, — и ничего более. И неважно, какие потом будут вопросы. Я не думала о том, к чему это приведет, не пыталась впечатлить присяжных. Я не верила в розу, не могла призвать на помощь Майю Энджелоу. Единственное, о чем я думала, — это наш дом. Я хотела домой.
Алале попросила описать экспертизу SART.
— Неприятно, — сказала я тихим голосом.
Я говорила так, словно глядела через свои широко разведенные ноги на металлические иголки и ватные тампоны, выстроившиеся в ряд. Но эти отвратительные подробности больше не пугали меня. Мне больше нечего было скрывать.
Она показала снимок, который я уже видела на слушании, — мои трусики на месте нападения.