Гадали в школе, кто сей блин?Им оказался Лев Трухин.
Обида на Левку не пропадала, а наоборот, уползала все глубже и при стычках с ним напоминала о себе, жаля душу, как змея. Ну, разве он виноват, что мать у него всего лишь уборщица в магазине и не может, как мать Левки Трухина, которая работала главврачом, обслуживать всех учителей? Укоряют, что его отца часто видят выпившим. Когда он начинал высказывать это отцу, тот поднимал вверх указательный палец и глубокомысленно изрекал:
– Вот проживешь с мое, тогда учи.
– Проживу, но водку пить не буду, – насупившись, говорил Севка.
– Это хорошо, – отвечал отец и тут же безвольно разводил руками, мол, нету него против алкоголя иммунитета.
Утешало одно: в предместье пили многие. И некоторые в таком виде приходили на родительские собрания. Севкин отец на собрания не ходил. Он считал, что сын учится хорошо и, подвыпив, частенько хвастал Тарабыкину:
– Севка у меня головастый, будет из него толк.
– Есть некоторые способности, но надо их развивать, – соглашался Тарабыкин. – Думаю, тебе его после школы в какое-нибудь военное училище надо определять. Чтоб мог учиться на полном гособеспечении. Смотри, я могу похлопотать, сам понимаешь, сейчас везде, куда ни сунься, – конкурс родителей.
– Пусть всего сам добивается, – нахмурившись, говорил отец. – Мы вон после войны по огородам мерзлую картошку собирали.
– По-моему, у тебя, Ваня, война до сих пор продолжается, – вздыхал Тарабыкин. – Умные люди говорят: самое верное вложение средств, это – в детей. Или я ничего не понимаю в жизни?
Кто-кто, а уж Тарабыкин в жизни разбирался. Александр Борисович родился в славном украинском городе Жмеринке. с детства он мечтал стать музыкантом, учился играть на скрипке, Но потом родители переехали в Харьков, там померли, и ему пришлось работать официантом в ресторане. Возможно, он и до сих пор работал бы, как он выражался, в высокоинтеллектуальной сфере обслуживания, но его сгубила страсть к карточным играм. На этой почве он имел проблемы с законом. Как-то, желая избежать принудительного изменения местожительства и других сопутствующих неприятностей, после очередного крупного проигрыша он решил поломать карту и укатил жить аж в Америку. Однако вскоре вернулся обратно, понося всех, кто придумал сладкую сказку о заморской стране. В Иркутск он решил податься по одной простой причине: от Америки у него сохранились теплые меховые ботинки и нежелание встречаться с прежними харьковскими знакомыми. На этот раз свою новую жизнь решил начать с торговли цветами. В Барабинском предместье купил дом рядом с Герасимовыми и весь приусадебный участок застроил огромной теплицей. Дела шли неважно, рынок был под контролем южан, приходилось отстегивать им за крышу, но Александр Борисович не унывал и, щурясь от стекольных бликов, частенько подшучивал над собой:
– Вот, раньше был простым евреем-официантом, в Америке – негром-посудомойкой, теперь на старости лет стал китайцем-огородником. Эх, знал бы прикуп – жил бы в Сочи!
После длительного запоя, когда уносить из дома и пропивать уже было нечего, Севкин отец шел к Тарабыкину. Он знал: Александр Борисович не даст пропасть и войдет в его тяжелое положение. Нет, отец не просил на опохмелку, он приходил с проверкой Тарабыкинского тепличного хозяйства. Недостатков и недоделок у Тарабыкиных было множество. Тыкая в них пальцем, отец начинал ворчать и пугать, что если сейчас же их не исправить, то все полетит к чертям. Александр Борисович притворно начинал охать и ахать, поднимая к небу руки. Почувствовав, что клиент созрел, отец сам же и принимался исправлять выявленные недостатки. Часто в этом деле ему помогал Севка.
Он знал, что, если отец начинал что-то делать руками, можно было какое-то время жить спокойно. После работы Тарабыкин приглашал за стол и, выпив рюмку-другую, начинал рассказывать о своих многочисленных похождениях. Севке нравилось слушать Александра Борисовича. Тот умел не только показывать разные карточные фокусы, но и весело рассказывать о том, как в молодости после выигрыша ему частенько приходилось уносить ноги.
