Рано или поздно редактор задаст мне вопрос – почему именно Фреймбургу я посвятил две главы вместо одной и не стоит ли выбросить половину написанного, пощадив читателя. Коллеги незамедлительно заподозрят меня в попытке издать еще одну книгу о теории фреймов вместо обещанной книги об эпистемологии города. Оправдываясь, я, скорее всего, скажу, что это – самая важная глава, что мне было необходимо исправить те ошибки, которые я допустил в предыдущих текстах по теории фреймов, наконец, что режим вовлеченности в событие письма оказался настолько интенсивным, что я просто «пропустил свою остановку». Но те, кто сопоставят текст первой и пятой главы, легко поймут причину моей несдержанности. Из всех описанных выше способов концептуализации города именно теория фреймов ближе всего к предложенной в первой главе «концептуализации концептуализации». То, как мы описываем работу исследователя, пытающегося распознать, квалифицировать и объяснить свой объект, и то, как Гофман описывает поведение индивида, распознающего, квалифицирующего и маркирующего ситуации взаимодействия, – суть гомологичные описания. Концептуализация и фрейминг изоморфны. Так мы сталкиваемся с эффектом изоморфизма двух уровней описания – эпистемического и теоретического.
Г. Суонсон пишет:
Мы понимаем или объясняем какое-то эмпирическое событие, показывая, что оно является примером, аспектом, фазой, следствием или причиной других событий. Концептуализация есть символическая формулировка таких отношений. Объяснение события предполагает несколько его концептуализаций. Например, движение руки может быть концептуализировано в физических терминах как высвобождение энергии, в биологических терминах – как нейромускулярный процесс, в психологических терминах – как симптом тревожности, а в социальных терминах – как жест приветствия. Особенно опасно для нас то, что такого рода истолкование, множественная концептуализация события, подменяет определение шагов, посредством которых события одного порядка – поведенческое взаимодействие – превращаются в события другого порядка – социальное взаимодействие. То обстоятельство, что движение руки можно с одинаковым успехом понимать как показатель тревожности и как жест приветствия, ничего нам не говорит о том, что оно может быть и тем, и другим одновременно или быть одним, не будучи другим [Swanson 1966 цит. по Гофман 2003: 85].
Говоря «Мы понимаем…», Суонсон имеет в виду исследователей и философов, отстраненных наблюдателей социального мира. Но когда Гофман приводит этот пассаж в «Анализе фреймов», класс наблюдателей стремительно расширяется, охватывая всех социальных субъектов.
По всей вероятности, мы не сможем бросить даже мимолетный взгляд на происходящее, чтобы не применить какую-нибудь интерпретационную схему, с помощью которой строятся предположения о предшествующих событиях и ожидания того, что произойдет сейчас [Гофман 2003: 99].
Здесь «мы» – все участники социального взаимодействия. А значит, концептуализация – больше не привилегия исследователя. Этот изоморфизм теоретического и эпистемического описания станет еще более очевидным, когда мы дойдем до теории метафоры.
Означает ли эффект изоморфизма, что мы обречены выбирать ту теорию, которая в большей степени соответствует нашим эпистемическим установкам? Если мы верим, что познание начинается с создания языка описания, что первая задача исследователя – «схватить» объект в различениях этого языка, то и на уровне конкретного исследования мы предпочтем тот язык описаний, в котором взаимодействующие субъекты непрерывно заняты «концептуализацией» происходящего, отбором релевантных интерпретативных схем, усложнением своих когнитивных решеток? Или, наоборот, теоретический язык навязывает свою аксиоматику уровню рефлексивных самоописаний исследователя? И если мы верим, что социальный мир представляет собой поле боя агентов, борющихся друг с другом за приращение собственных политических, символических и экономических ресурсов, то и на уровне эпистемологической аксиоматики мы допускаем, что исследование – это боевое искусство, а его результат – «ставка» ученого в борьбе за влияние?
Ни одно из двух решений не кажется нам удовлетворительным. Эпистемические аксиомы не диктуют выбор конкретного теоретического языка. Есть исследователи, которые разделяют наши взгляды на природу концептуализации, но это никак не определяет их выбор «ресурсов воображения» – от теории игр до культурсоциологии. И наоборот, есть теоретики фреймов, которые искренне полагают, что концептуализация – избыточная и необязательная операция, поскольку наш объект сам рассказывает нам о том, чем является (как если бы язык фрейм-анализа был родным языком социального мира). Иными словами, отношения двух уровней рефлексии – рефлексии объекта в языке теории и рефлексии теории в языке эпистемологии – не предзаданы и контингентны. (Хотя нам действительно сложно представить себе этнометодолога, который согласился бы с идеей множества теоретических языков или с тезисом о контингентной природе концептуализации.)
