Перед нами реклама фирмы «Пандзани»: две пачки макарон, банка с соусом, пакетик пармезана, помидоры, лук, перцы, шампиньоны – и все это выглядывает из раскрытой сетки для провизии… Попытаемся выделить те сообщения, которые, возможно, содержатся в данном изображении.
Р. БартМатериален ли город? Ответ на этот вопрос столь же очевиден для обывателя, сколь проблематичен для исследователя. Как горожане, мы знаем, что город состоит из материальных объектов: автомобили, здания, тела, метро, асфальт, плитка и иные атрибуты городской жизни недвусмысленно материальны. Авторы, использующие прием синтагматического смещения, могут легко «добавить» материальные атрибуты в плавильный котел вязкого урбанистического нарратива. Социологам, которым для построения концептуальной схемы приходится прибегать к парадигматическому сдвигу, крайне тяжело увидеть в объектах городской среды именно материальные объекты.
К примеру, скамейка в лос-анджелесском парке представляет собой материальный объект. Обыватель может оценить – насколько удобна или неудобна она в повседневном обиходе. Но социолог сразу же обнаружит ее скрытую политическую природу: мэрия заказала дизайнеру создать скамью, на которой не смогут спать бездомные [Davis 1990]. Или возьмем нью-йоркский мост. Обывателю может случайно показаться, что мост материален и не имеет никакой иной функции, кроме как связывать Манхэттен с Лонг-Айлендом. Но социолог сразу же обнаружит за его формой интересы правящей элиты: Роберт Мозес намеренно построил мост таким образом, чтобы высокие автобусы из Гарлема не могли попасть на элитные лонг-айлендские пляжи [Winner 1986]. Материальные мосты скрывают социальную сегрегацию.
Почему идея простого и бесхитростного материального объекта в городском пространстве – объекта, который ничего не скрывает и ничего не выражает, не служит ни инструментом, ни реквизитом, ни декорацией, ни знаком, ни набором функций – настолько неприятна социологу? Потому что тогда про этот объект нечего сказать. Обратите внимание, ни в одной из разобранных выше концептуализаций материальные объекты не находятся на первой орбите, т. е. не являются конститутивным признаком города. Вещи не делают город городом – городом его делают социальные отношения, практики, смыслы, ресурсы, сообщества, взаимодействия, идентичности, дискурсы, сообщения, события и т. п. Материальные же объекты не входят в регион «первичных реальностей» социологического языка. В конечном итоге их нужно заместить социальным феноменом так же, как физическое пространство в Бурдьёполисе подменяется социальным пространством.
Брюно Латур, один из отцов-основателей акторно-сетевой теории и живая икона «поворота к материальному», спрашивает:
Что для респектабельных общественных наук означало бы дать природным феноменам социальную интерпретацию? Показать, что кварк, микроб, закон термодинамики, инерциальная система наведения и т. п. в действительности суть не то, чем они кажутся – не подлинно объективные сущности внеположной природы, а хранилища чего-то еще, что они преломляют, отражают, маскируют или скрывают в себе. Этим «чем-то еще» в традиции общественных наук непременно выступают некие социальные функции и факторы. Так, социальная интерпретация, в конечном счете, подразумевает способность заместить некоторый объект, относящийся к природе, другим, принадлежащим обществу, и показать, что именно он является истинной сущностью первого [Латур 2006a: 344].
Критический выпад Латура адресован, прежде всего, его оппонентам – последователям Пьера Бурдьё, для которых всякая материальная вещь (от окружающих нас объектов городского пространства до космических летательных аппаратов) есть социальный конструкт, результат объективации, порождение социальных отношений. В то же время аргумент Латура справедлив для всего корпуса теорий, опирающихся на незыблемую аксиому социологического мышления: объяснять социальное социальным. Из этой аксиомы напрямую следует требование редукции материального, его замещения «социальным» и объяснения социальным же – социальными функциями, повседневными практиками, общественными отношениями, взаимодействиями и коммуникациями. Поэтому социологу так легко дается представление вещи в образе «ансамбля социальных отношений», «результата объективации», «фетиша» или «оснащения повседневных интеракций».
Социологическое воображение подсказывает: вещь может быть описана на языке нашей дисциплины только как маркер, знак, идентификатор социального явления, скрытого от глаз, но проявляющего себя в данном конкретном материальном объекте. Дорогой автомобиль – знак классового статуса, дом аборигена – проекция его представлений об устроении вселенной, телефон – материализация узла коммуникационной сети, космическая станция – признак технологического развития общества, предметы обстановки – декорации в спектакле, именуемом «повседневными взаимодействиями». Ряд может быть продолжен: социология декодирует вещи, проблематизируя их социальные «означаемые» и одновременно делая непроблематичными их материальные «означающие».
