Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 97
звяканья ее браслетов, скользящего шелеста шали или шуршания брюк. Пенстемон указывала Флоре путь. Асема подалась вперед, но не могла сказать, задержалась ли сейчас Флора у секции мемуаров или у раздела политики. Катери не слышала, как Флора просматривала «Историю коренных народов» и остановилась у прилавка из обломков яхты. Флора, казалось, колебалась перед входом в исповедальню. Я оставила ее дверь открытой.
Флора вошла в исповедальню. Я кивнула Асеме, шагнула вперед и вытащила из кармана листок бумаги, который Пенстемон дала мне, потому что считала, что Флора нуждается в прощении. Она написала слова отпущения грехов. Indulgentiam, absolutionem, et remissionem peccatorum tuorum tribuat tibi omnipotens, et misericors Dominus. Amen[167]. Я принялась медленно читать на латыни эти слова, которые, вероятно, было больно слушать, пока не дошла до самого конца. Затем твердым тоном я произнесла: Ego te absolvo. Последовали пауза, молчание, тяжелое ощущение раздумья. Затем мы все вместе произнесли одно из самых красивых предложений на английском языке.
Иди с миром.
Ничего. Она все еще была там. Грустная, выжженная, затхлая, одинокая. Я сжала голову руками, чтобы сдержать рвущиеся наружу мысли. Там что-то было. Там непременно должен был быть ключ. Я бы попробовала что угодно.
– Подождите минутку, – сказала я. – Я знаю ее любимое предложение. Слушайте!
Накануне я говорила о Прусте. Однажды я и в самом деле выучила наизусть найденную у него фразу, которую, как я знала, Флора любила так же, как я.
Слабый стук в окно, как будто что-то об него ударилось; вслед за тем сыпалось много чего-то легкого, точно из верхнего окна кто-то сыпал песок; потом это нечто сыпучее начинало распространяться вширь, постепенно упорядочивалось, подчинялось определенному ритму, становилось текучим, звонким, музыкальным, неисчислимым, безбрежным: это был дождь[168].
Ничего. Но я чувствовала, что она слушает, как всегда чувствуешь внимание аудитории.
– Это был дождь, – проговорила я громче.
Она определенно цеплялась за мои слова. Мысли проносились в голове, касаясь то нынешнего, то прошедшего. Потом я натолкнулась на место, которое показалось мягким и болезненным; осталась там и нашла еще несколько слов, которые застряли во мне. Слов, которые, как я в отчаянии подумала, могли ей понадобиться, потому что, возможно, она преследовала меня из чувства собственного достоинства. Может быть, она нуждалась в том же, в чем леди с костями. Она нуждалась в благодарности. Я стиснула зубы и попыталась сосредоточиться, несмотря на свое негодование. Это было нелегко, но я выложила все начистоту:
– Хорошо, Флора. Сдаюсь. Ты спасла мою мать. Ты многое сделала.
И тут меня осенило. Может быть, я обязана Флоре всем. Она заставляла мою мать быть трезвой и не употреблять наркотиков, пока та была беременна мной. Возможно, я была обязана Флоре баллами за тест на IQ, который прошла так успешно, что, кажется (Джеки рассказала мне об этом позже), все подумали, будто я сжульничала. Возможно, я была обязана Флоре своей любовью к книгам, своим словам, своим выживанием. Но должна ли я была благодарить ее? И была ли моя издевательская благодарность настоящей? И поскольку эта благодарность была вынужденной, могла ли я заставить Флору вернуться туда, откуда она явилась? Или обмануть ее?
– Миигвеч аапиджи[169], Флора. – Я произнесла эти слова в том особом регистре, который выражает что-то истинное, каким бы раздражающим оно ни было, или передает сокрушенные чувства. – Спасибо, что спасла мне жизнь.
Последовала напряженная пауза, после чего раздались тихий вздох, нежное постукивание деревянных четок. Глаза Асемы распахнулись. Она тоже слышала, как Флора выходила из исповедальни. Я оставила нашу входную дверь – синюю дверь – открытой. У входа в магазин заскрипел пол. Воздух изменился. Ее шаги замерли. А потом раздались приглушенный шепот и тонкий свист, когда она вышла в иной мир.
– Может, мне закрыть дверь? – спросила Катери.
Но когда она шагнула вперед, налетел порыв ветра и с силой захлопнул дверь. Удар разошелся эхом, сотрясая окна и книги в витринах. Этот грохот чуть не прикончил меня. Катери удивленно рассмеялась.
– Счастливого пути, – сказала она.
– Что это было?
Все еще смеясь и положа руку на сердце, Катери проговорила:
– Раньше я бегала по дому с мамой, хлопая дверями ради забавы. Она всегда говорила, что так люди изгоняют призраков. Я думаю, это означает, что она счастлива.
Возвращение Туки
После того как Флора ушла, я открыла дверь в исповедальню, достала портативную звуковую систему, которая хранилась там, куда священник ставил ноги, и отложила в сторону табличку с надписью «Не входить. Наша страховка не покрывает проклятие», после чего села на скамью с продавленной темно-бордовой кожаной подушкой, навсегда примятой задницей священника.
Я не могу вспомнить, чтобы прочла полное имя Флоры в книге, когда наткнулась на простое предложение, которое чуть меня не прикончило: «Ее звали Лили Флорабелла Труакс». Но Пенстемон и Асема были правы. Я проницаема. Даже сейчас, вспоминая это имя, я начала расплываться, разделяясь на части, растворяясь, как будто мои клетки пытался захватить поток голодного воздуха. Придя в себя, я все поняла. Я тщательно скрывала себя в облаке неведения, но теперь поняла. Лили Флорабелла.
Моя мать швырнула меня на пол, когда мне было восемь, потому что я пыталась помешать ей выйти за дверь. Она сбила меня с ног, как заправский борец. Вышибла из меня дух. Оставила лежать на полу. Она перешагнула через меня, начав свою ежедневную охоту за забвением. Я так и не простила ее, но это был единственный, насколько я помню, момент, связанный с настоящим насилием. Просто я оказалась рядом с ней в минуту ее ничтожества, ее затерянности в пространстве. Но помимо этого внезапного, шокирующего движения заправского борца я не могу назвать ни одного случая, который причинил бы мне бо́льшую боль. В моем детстве было так много одиночества. Но я прошлась по нему розовым ластиком и стерла боль.
По сравнению с жизнью других людей, которых я узнала в тюрьме, и людей, с которыми росла, моя жизнь была не такой уж тяжелой. Я придаю слишком большое значение тому, что иногда мне доводилось драться с собаками за объедки, побираться и воровать еду, но благодаря нашим соседям и родственникам еда у меня все-таки была. Никто не жаловался на то, что я ее крала, и часто соседи давали мне больше того, что я у них брала. И хотя мать не любила меня, она не испытывала ко мне ненависти. И все же я ее возненавидела.
Вы не можете смириться с тем, что
Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 97
